Chat with us, powered by LiveChat
Բաժանորդագրվել

Մուտք գործել

Կամ

Չի կարող լինել դատարկ!

Չի կարող լինել դատարկ!

Գաղտնաբառի վերականգնում

Գրանցվել

Կամ

Error message here!

Error message here!

Error message here!

Մոռացել ե՞ք գաղտնաբառը։ Մուտքագրեք ձեր էլ.հասցեն եւ դուք կստանաք նոր գաղտնաբառ։

Էլ. հասցեն գրանցված չէ։

Վերադառնալ

Close

25 лет постмодерна на Кавказе (часть -1)

25 лет постмодерна на Кавказе (часть -1)
ԲԱԺԱՆՈՐԴՆԵՐԸ ԽՐԱԽՈՒՍՈՒՄ ԵՆ ԽՈՍՔԻ ԱԶԱՏՈՒԹՅՈՒՆԸ ԵՎ ՍՏԱՆՈՒՄ ՈՐԱԿ ՊԱՀԱՆՋԵԼՈՒ ԻՐԱՎՈՒՆՔ

Назад Вперед

Г. М. Дерлугьян
АРМЕНИЯ
НА ВЫХОДЕ ИЗ ПОСТСОВЕТСКОЙ
РЕСТАВРАЦИИ:
АНАЛИЗ ВОЗМОЖНОСТЕЙ 

25 лет постмодерна на Кавказе (часть -1)

Культурологи и теоретики литературы называют в качестве признаков постмодернистского стиля текучесть форм, разрыв между означаемым и означающим, причудливое смешение разных эпох и жанров а-ля пастиш и не в последнюю очередь пронизывающую все иронию. В таком случае мало какая деревня сравнится по показателям постмодерна с кавказским селением Садахло, расположенным на перекрестке границ Армении, Грузии и Азербайджана. В советские времена этот пограничный переход называли символом дружбы народов. Ныне же Садахло выглядит скорее как «Чекпойнт-Чарли», легендарный контрольно-пропускной пункт между западным и восточным секторами Берлина времен Холодной войны. С одной стороны стоят бравые парни в американской военной форме песочно-пустынной камуфляжной расцветки с винтовками М-16. Это грузинские пограничники. Их выдают характерные кавказоидные носы и легкая небритость смуглых лиц. На их спецаппаратуре, используемой для просветки хозяйственных сумок и узлов толпящегося на границе народа, красуются большие круглые наклейки с американским орлом и надписью «U.S. Department of Homeland Security». По другую сторону шлагбаумов стоят тоже слегка щетинистые и носатые мужчины кавказоидной наружности в узнаваемо советской форме, с «калашниковыми» на простом брезентовом  ремне. Это армянские пограничники. Армения — союзница России, и причина тому кроется буквально за  ближайшим  холмом, где в своих окопах, капонирах и дотах сидят азербайджанские  солдаты-аскеры, обученные  и  экипированные  их турецкими собратьями. Мимо них по старому советскому шоссе из Тбилиси в Ереван лучше не проезжать — в Азербайджане уделяется большое внимание подготовке снайперов. Безопаснее будет свернуть на ухабистый горный серпантин  на противоположном  склоне.

Армяно-азербайджанская война из-за Нагорного Карабаха — своего рода постмодернистское продолжение старинной череды русско-османских баталий — длится с переменными обострениями с 1991 г., и конца ей не видно. Грузины взирают на это без особого сочувствия к обеим сторонам. У   них   свои   затяжные   конфликты   с   Абхазией и Южной Осетией, отделившимися после 1991 г. под покровительством России. Так что грузины теперь по форме почти американцы. Парадоксальным следствием этой закрученной кавказской геополитики стала массовая, по меркам небольшой  кавказской  страны,  отправка  грузинских  войск в Афганистан  и Ирак на  поддержку американской  оккупации. В Ираке грузины  под  конец  даже  составляли  второй по величине иностранный контингент после  армии  США. Со своей стороны, Пентагон проявил определенное чувство юмора, придав грузинским подразделениям советников из состава частей Национальной гвардии американского штата Джорджия  (по-английски  Грузия  ведь  тоже  Georgia).

Иронии постмодерна пронизывают образы и пространства селения Садахло. Как же мы дошли до жизни такой?

Революция не по Марксу, а по Веберу

Модерн, впервые возникший на Западе в Новое время, был эпохой исторического оптимизма и героической веры в разумное переустройство мира. Прогресс человечества двигали коллективная воля и научный план. И как было в это не поверить, когда по океанам теперь плавали пароходы целиком  из  железа  и  изобретались  антибиотики, победившие чуму и чахотку? Прогресс был осязаем. С прогрессом приходило не только избавление от векового голода и болезней, но и социальное равноправие.

Постмодерн, в таком случае, можно определить без особого философствования как наступление периода повсеместного разочарования в грандиозных схемах улучшения мира. Дух эпох менялся не столько в силу текучести художественных стилей и коллективных  восприятий, сколько из-за невыносимого осознания того, что механистические структуры бюрократии — по сути, верховное олицетворение планомерности модерна — подмяли под себя и рациональность,  и коллективную  волю  людей.

Сегодня приходится напоминать, что первыми вызов официозному лицемерию бросили всевозможные движения

«Новых левых». Они требовали, по сути, тех же идеалов модерна, но  только  «с  человеческим  лицом».  Отрицание

«Системы» — будь то советской или американской — началось молодежными протестами 1968 г. и продолжалось вплоть до движения «Occupy» и «Арабской весны» 2011 г. Однако исторический пик антисистемного отрицания пришелся на грандиозную волну 1989 г., захлестнувшую коммунистические  режимы  от  Берлина  до  Пекина.

Спонтанные скоротечные революции обернулись провалами, которые очень многие предпочли бы забыть. Советская перестройка была забыта еще быстрее, чем она началась и длилась. После бури и натиска остались апатия, иррациональные надежды обрести аутентичность и целостность в религии или национализме, либо поиски рыночной самореализации в либертарианских (и по духу очень русских революционных) фантазиях культовой американской писательницы с загадочным псевдонимом Айн Рэнд.

В самом деле, классические модернистские теории революции — будь то марксизм, анархизм или либерализм Токвиля — в новую эпоху противостояния человека бюрократическим  машинам  более  не  давали ни  мобилизующей и воодушевляющей идеологии, ни программы политического действия.

И все-таки социальная мысль модерна далеко не вся утратила актуальность. Конфликтная экономическая теория Маркса остается значимой, пока существует капитализм. Неоклассические модели эконометрики, алгеброй поверяющие идеологическую абстракцию гармоничного рыночного равновесия, сознательно и нереалистично игнорируют конфликтную природу рынков и власти. Так что Маркс сохраняет актуальность, по крайней мере на макроуровне.

Но наиболее актуальным классиком стал, как ни удивительно, вроде бы совсем академичный Макс Вебер — первопроходец теорий бюрократии, иерархии и статусных групп (тех самых  «идентичностей»).  Да,  именно того,  что  было в центре отрицания «Системы» начиная с 1968 г. Если ре- волюции эпохи индустриального модерна были преимущественно революциями по Марксу, то антисистемные протесты эпохи «постиндустриального постмодерна» вернее  всего будет признать революциями по Веберу. И тогда, возможно, отпадает неловкая необходимость ко всему приделывать приставки пост-. Становится понятно, что в позднем, глобальном, или очень «развитом» капитализме колоссально возросший размах общественных структур и процессов далеко превзошел возможности и масштаб отдельной личности, будь то даже короля, президента или миллиардера. Миром машин должны править машины управления, т. е. бюрократии. Но  человеку  не  нравится механистический мир и машинная стандартизация всего — в том числе его личности,  идентичности,  национальной  культуры.

Отличие восстаний времен постмодерна от бунтов и революций прошлого лежит на поверхности — не голод и не рабство гонят людей на демонстрации. Людям нестерпимо хочется доказать Системе, или бюрократической машине, что  они  люди  и  рождены  обладать достоинством. Вместо эпохи штурма Бастилии или Зимнего наступает эпоха широких и мирных гражданских движений, стратегически стремящихся высвободить социальное из «стальной клетки бюрократии». Многочисленные ранние поражения революций эпохи постмодерна — как и многие достижения, которые мы склонны принимать за данность и не замечать — нам предстоит заново анализировать под углом социологии массовой политики вместо морализаторских обвинений, которые не только обидны, но и водят нас по заколдованному кругу. А думать надо над тем, что могло бы оказать на «Систему» более действенное влияние, нежели символический  уличный  перформанс.

Теоретическая работа по воображению реальных управленческих альтернатив на самом деле есть самый практический пункт в глобальной повестке. Если прежние структуры управления современным обществом внезапно начинают рушиться в момент кризиса, как это случилось с советским блоком после 1989, то какого рода альтернативная самоор ганизация сможет предотвратить хаос и утрату достижений модерна? Капитализм сегодня теряет динамизм в череде созданных им самим кризисов. Первые массовые реакции, как водится, элементарно реакционны. Сталкиваясь с экономическими неурядицами, наплывом беженцев, терроризмом и непонятными войнами, люди отчаянно хватаются сами оборонять или восторженно поддерживать популистских вождей, обещающих оборонять то, что издавна свое, и заодно только со своими. Но при всей эмоциональной силе родственных, этнических и религиозных  связей,  это  явно не решение глобальных проблем.

Парадокс наших дней в том, что более обнадеживающие альтернативы требуют сохранения достижений модерна, в том числе какой-то новой формы бюрократической организации. Экзотический Кавказ, быть может, и кажется далеким от глобальных центров, однако здесь все эти парадоксы выглядят очень рельефно.

Реально существующий модерн

Постмодернистские иронии Садахло восходят к провалу попытки Михаила Горбачева модернизировать советский строй с добавлением, как он выражался, «человеческого измерения».

Когда-то   Советский   Союз   создала   организационно и идейно сплоченная группировка радикальной интеллигенции, называвшейся большевиками. Среди этих левых интернационалистов, взявшихся изменить весь мир, были русские,  евреи,   латыши,   татары,   армяне,  азербайджанцы и грузины, включая, конечно, Сталина. Отвоевав в Гражданской войне территории бывшей Российской империи, большевики, сами того не ожидая (они-то ждали мировой революции из Германии, Китая и британской Индии), создли в итоге удивительный гибрид — революционную сверхдержаву. В этом, да и во всем остальном большевики далеко превзошли своих предтечей, французских революционеров- якобинцев, и самого Наполеона, первого революционного императора. Столь невероятный успех нельзя объяснить только военной  силой Красной армии.  Большевики  несли в   высшей   степени  привлекательную   модернистскую   веру в индустриальное  развитие  как решение  всех социальных и этнических проблем. Мой коллега Стивен Хэнсон метко заметил,  что  большевики  стали  тем,  что  не  мог вообразить и  сам Вебер:  харизматической  бюрократией.

Со временем революционная харизма большевиков поизносилась в жестких реалиях военной геополитики.  Осталась лишь бюрократия и сверхдержава, полная военных заводов. СССР состоялся, а вот мировая революция — нет. Подвели немецкие товарищи и борющиеся индусы. Что делать  дальше?

Сразу же после смерти Сталина в 1953 г. советские олигархические реформаторы стали искать путей к примирению с Западом и экономической реинтеграции с мировым капитализмом. На короткое время развернулась настоящая гонка за то, кто быстрее вернет советскую экономику на рыночные рельсы и восстановит отношения с Западом — циничный технократ Лаврентий Берия (конечно, еще один грузин в советском высшем руководстве) или изворотливый хозяйственник Анастас Микоян (конечно, армянин). Как нередко случается в таких ситуациях, неожиданно для всех во внутреннем соперничестве победил глава громадного партийного аппарата и этнический русский с Донбасса Никита Хрущев. Микоян его поддерживал,  понимая,  наверное, что после Сталина второго кавказца во главе страны большинство населения едва ли потерпит.  Но  Хрущев  оказался до взбалмошного гордым советским патриотом и вдобавок горячим  романтиком  научно-технического прогресса.  Вот уж кто был убежденным модернистом! Баллистические ракеты и ядерное оружие дали Хрущеву надежду, что у него появилось, чем попугать американцев ради признания СССР равной сверхдержавой, а химия и гидропоника питали хрущевские  надежды  на скорое коммунистическое  изобилие без  всяких  уступок  Западу.

Рыночно-примирительный выход из коммунистической военизированной модернизации реализовал в Китае Дэн Сяопин. В окружении Председателя Мао это был того же рода  верный  сторонник  и  осторожный  прагматик, что и Микоян в сталинском окружении. Разница не в личностях, а в странах. Китай к началу своих реформ был намного беднее СССР и слаборазвит индустриально-технически. Завиральность деклараций Мао Цзэдуна о революционном «ветре с востока» была слишком очевидна для его собственного окружения и партаппарата, членов которого регулярно с позором отправляли на перевоспитание в деревни. В конце 1970-х гг. китайских коммунистов обуревали какие угодно чувства, но точно не хрущевский оптимизм и вера в науку.

Однако главное различие между путями СССР и Китая не внутреннее, а внешнее. Это американские соображения времен Холодной войны. В 1970-е гг. Вашингтон пошел на сближение с маоистским Китаем вовсе не ради торговых прибылей. Какая могла быть прибыль от голодающей перенаселенной страны, едва пережившей безумные маоистские эксперименты? На фоне крайне болезненного для Америки поражения во Вьетнаме, привлечение на свою сторону коммунистического Китая выглядело своего рода реваншем и создавало дополнительную стратегическую угрозу позициям СССР на востоке. Но это, вероятно, не единственная стратегическая причина. В 1970-е гг. в Вашингтоне на втором месте после атомной войны с СССР шли опасения вероятных последствий прочного мира с СССР. Если бы СССР удачно провел свои экономические реформы и установил (к чему дело и шло) широкое деловое сотрудничество с корпорациями и правительствами Франции, Италии и Германии, то что бы оправдывало сохранение блока НАТО и в целом послевоенного главенства США в Европе?

СССР, впрочем, и сам был пленником сверхдержавного статуса, воплощенного в его военно-промышленном комплексе и буферной зоне в Восточной Европе. Видя здесь главные помехи своему курсу на экономическую интеграцию с центрами капитализма, Горбачев выказал готовность поступиться и стратегическими ракетами, и об- ременительными союзниками от Афганистана до Польши. Горбачев играл в быстрый размен фигур, надеясь добиться прекращения разорительной для СССР гонки вооружений и в очередной раз ввести Россию в Европу (теперь со всеми остальными республиками), прежде чем его самого смогут съесть консерваторы из партийных органов, армии и ВПК. Но споткнулся Горбачев там, где не ожидал никто.

На внутреннем фронте под разоблачительные залпы гласности Горбачев вел дело в массовой замене старых партийных кадров на молодых реформаторов, обязанных политической карьерой лично ему и готовых в ближайшей перспективе  стать  менеджерами  совместных  советско-германских, советско-японских    и    прочих    советско-капиталистических предприятий.  Под  видом  гласности  и  обновления социализма  фактически  возродилась  в  снятой  форме  сталинская практика  массовых  чисток  и  критики  «зачванившихся»  чиновников.  В отсутствие  рынков,  не  свободной,  а  хотя  бы разнообразной   прессы,  оппозиционных   партий   и   прочих типично  западных  институтов  ни  один  генеральный  секретарь  не  мог  управлять  такой  махиной  иначе как  чисткой и  кампанейщиной.  Партийной  номенклатуре  был  нанесен сокрушительный  удар  —  кто  бы  решился  сопротивляться генеральному секретарю  в  условиях  все  еще  тоталитарных советских   институтов?  В   то   же   самое   время,   кто   бы   на Западе и в самом СССР мог осудить развернувшуюся демократизацию?  Но  в  итоге  Горбачев переиграл  и  самого  себя. Не  ведая  того,  армяне  первыми  выявили противоречивость   горбачевской   перестройки.   По   правилам  гласности обвиняя во всем давно умершего Сталина, группа официально высокостатусной,  вполне  лояльной  армянской  интеллигенции обратились  к Москве  с просьбой  передать  Армении небольшую Нагорно-Карабахскую  область.  Хотя  с  древних времен  эта  земля  была армянской,  и  армяне  составляют большинство   населения,   Нагорно-Карабахская   область   по непонятной  сталинской  прихоти  с  1921  г. входила  в  состав Азербайджана. Казалось бы, сугубо внутреннее дело небольшого  изменения  административных  границ  двух  соседних республик  СССР.

Москве, занятой изменением курса сверхдержавы, было не до Карабаха. Где этот ваш Карабах, когда тут звонит президент Рейган? Но ситуация стремительно выходила из-под контроля. Начиналось со всевозможных открытых писем, публицистической гонки за все более ярким эпитетом, со все более  решительных  заявлений  в  Баку,  Степанакерте и Ереване, с петиций и контрпетиций, митингов и контрмитингов, пока в Азербайджане в 1988 г. не прокатилась волна этнических погромов. Такого не видели уже почти три поколения; резня, казалось, осталась где-то за порогом современности, вместе с эпидемиями чумы. Азербайджанцы выглядели растерянно, армяне первое время совершенно не знали, что делать — но Горбачев упустил момент вмешаться и подавить конфликт, когда это было еще возможно. Помня о  судьбе  Хрущева,  больше  всего  Горбачев  боялся  заговоров в собственном окружении и прихода силовиков в политику. Но в таком случае Горбачеву оставались лишь увещевания, поскольку денег  в  бюджете  тоже  не  оставалось.  Очень скоро в Армении и Карабахе стали возникать отряды национальных партизан. Спецподразделения полиции Азербайджана фактически становились контрпартизанскими силами. Две до сих пор лояльные Москве советские республики оказались в состоянии войны задолго до формального роспуска Советского Союза. Коммунистические  начальники  по  обе стороны  конфликта  пребывали в растерянности; на бушующих под окнами митингах их обвиняли в бессилии, коррупции и предательстве. Война вызвала   революцию.

Горбачев встал перед неразрешимым выбором. Попытайся он предпринять полномасштабные репрессии по-сталински, это разрушило бы его надежды на европейскую интеграцию. А без этой интеграции не было никаких надежд купить время. Перестройка ведь сама была вызвана в первую очередь хроническим понижением  темпов  роста и  бюджетным  кризисом, возникшим  из-за  стагнации в переинвестированной советской промышленности, плюс внезапного падения мировых цен на нефть. У советского реформатора не оказалось ни кнута, ни пряника, а его знаменитые увещевания и обещания стали производить обратный эффект, лишь раздражая слушателей. Армянское национальное движение и азербайджанская реакция на него первыми и совершенно неожиданно для всех показали, что у Москвы на тот момент власти уже не было. После чего сверхдержава рассыпалась уже со всех сторон.

Карабахский конфликт перенес радикальный национализм из диссидентского подполья в самый центр нового политического репертуара. Горбачевские полумеры теперь все более усугубляли обстановку. В Тбилиси в апреле 1989 г. советских десантников, возвращенных из Афганистана, отправили разогнать круглосуточный  митинг  в  защиту прав грузин  в  Абхазии,  еще  одной  советской  автономии. В  итоге  сотни раненых,  двадцать  убитых,  притом  женщин  —  и   Горбачев,  неправдоподобно   открещивающийся от принятия решения о применении силы. Возмущенная Грузия в одночасье стала неуправляемой. Увы, после апреля 1989 г. Грузия еще почти два десятилетия будет оставаться неуправляемой. В ходе череды потрясений Грузия теряла территории, население и до 75% валового внутреннего продукта (ВВП). Это негативный рекорд экономический разрухи  среди  всех  постсоветских стран.

Но почему в трех странах Южного Кавказа  крушение советской власти в результате демократических национальных революций обернулось  затяжными войнами и разрухой? Стандартные сетования на многоэтничность не выглядят достаточным объяснением.

Действительно, Кавказ есть лингвистическое и антропологическое чудо, своего рода заповедник эндемичных культур. С древности окруженный великими империями, Кавказ тем не менее всегда оставался неподатливым камешком между жерновами мировой истории. Однако этническое разнообразие само по себе не является роковым препятствием для развития. Где-нибудь в Восточной Европе, в районе Польши, Литвы или легендарной Трансильвании, этнические конфликты не взорвались во время распада социалистического блока, хотя исторически для этого были, казалось, еще более грозно довлеющие предпосылки. Честно скажем, город Степанакерт не важнее Львова и Вильны/Вильнюса, которые до 1939 г. принадлежали Польше, а венгров в сопредельных странах жило не меньше, чем в самой Венгрии. И тем не менее жители стран Центральной Европы мирно стали гражданами Евросоюза. Возможно, как раз в этом и заключается главный фактор мира при переходе от советской империи к демократии.

Назад Вперед

Բեռնեք Հայկական Լրատվական Ռադիոյի հավելվածները այստեղ՝




website by Sargssyan