Chat with us, powered by LiveChat

Խնդիրների առաջացման դեպքում զանգահարեք +374 11 28 00 00

Բաժանորդագրվել

Մուտք գործել

Կամ

Չի կարող լինել դատարկ!

Չի կարող լինել դատարկ!

Գաղտնաբառի վերականգնում

Գրանցվել

Կամ

Error message here!

Error message here!

Error message here!

Մոռացել ե՞ք գաղտնաբառը։ Մուտքագրեք ձեր էլ.հասցեն եւ դուք կստանաք նոր գաղտնաբառ։

Էլ. հասցեն գրանցված չէ։

Վերադառնալ

Close

Предпосылки экономического роста в Армении (часть - 5)

Предпосылки экономического роста в Армении (часть - 5)
ԲԱԺԱՆՈՐԴՆԵՐԸ ԽՐԱԽՈՒՍՈՒՄ ԵՆ ԽՈՍՔԻ ԱԶԱՏՈՒԹՅՈՒՆԸ ԵՎ ՍՏԱՆՈՒՄ ՈՐԱԿ ՊԱՀԱՆՋԵԼՈՒ ԻՐԱՎՈՒՆՔ

                                                Назад Вперед  

Г. М. Дерлугьян

АРМЕНИЯ
НА ВЫХОДЕ ИЗ ПОСТСОВЕТСКОЙ
РЕСТАВРАЦИИ: 
АНАЛИЗ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

       Предпосылки экономического роста в Армении (часть -5)

                                 Чего хотят все капиталисты

Что мешает? Здесь мы и выходим на проблемы институциональной среды. Будет аналитически правильно начинать не с обычного моралистического требования к политикам и чиновникам вести себя прилично и по правилам, что, увы, не очень реалистично. Поглядим лучше на проблему с точки зрения капиталистических инвесторов как главных партнеров и клиентов политиков. Что требуется этому социальному отряду для успешного размножения с полезными для общества «отходами» капиталистической деятельности в виде налогов, рабочих мест и меценатства? Если подобная постановка вопроса прозвучит для кого-то не слишком почтительной, то и пусть. В отличие от эксперта-экономиста, социолог вполне проживет с печатью вольнодумства. Зато поставив вопрос таким не самым почтительным образом, мы можем достичь большей ясности и реализма. Всякому капиталистическому инвестору, в том числе даже самому патриотичному армянину из диаспоры, прежде всего нужна относительная уверенность хотя бы в среднесрочном плане трех-пяти лет, что деньги не пропадут52. Не случится рейдерского захвата, мошенничества партнеров, внезапного резкого повышения налогов, национализации, гиперинфляции, переворота, войны, революции, т. е. обстановка в стране скорее всего будет нормальной и права собственности защищены, в том числе на крайний случай через независимый суд. Еще инвестору надо понять, во что вкладывать, в каких секторах и регионах намечается рост. В идеале, конечно, сам должен догадываться и ловить сигналы рынка.

В исторической же реальности мы наблюдаем, что большинство, если не все инвесторы готовы дорого платить за инсайдерскую информацию или напрямую создавать свои бизнес-возможности и минимизировать риски внеэкономическими средствами при помощи связей среди политиков и иногда военных. (Во избежание иллюзий насчет данной капиталистической практики, упомянем в качестве крупнейших примеров Британскую, да и любую колониальную, империю прошлого, или в наши дни подрядчиков американского Пентагона и все то, что мы узнали о махинациях элиты мировых финансов в результате череды скандалов после кризиса 2008 г.) Наконец, инвестору хорошо бы чувствовать хоть какую-то защищенность от себе подобных, и что тебя походя не проглотит конкурент из транснациональных гигантов. Среди экономистов есть как те, кто полагает государство лучшим регулятором и проводником национальной экономики, так и те, кто громко настаивают на неизбежном вреде государственного вмешательства в естественный отбор. Лагеря непримиримы и неистребимы, потому что за ними стоят политические и идеологические интересы. Порою кажется, что данная полемика сродни спору о том, следует ли снабдить автомобиль только педалью газа или тормоза. В реальной практике требуются обе педали, плюс хорошо бы еще и руль. Заметим некоторые эмпирические нестыковки в стандартной либертарианской аргументации. Налоги и даже коррупция, о чем так много говорят доктринерские экономические комментаторы, на самом деле не относятся к главным страхам инвесторов. До определенного уровня это все терпимо. (Простите за напоминание, сейчас речь идет не об этике, а о том, каких условий обычно хотят капиталисты.)

Стандартный пример из учебников бизнеса — американские корпорации, пытавшиеся выйти на рынки Европы, не без удивления обнаруживали, что их менеджеры и сотрудники предпочитали переезжать в страны с высокими налогами, но также хорошими школами, транспортом и недешевой, зато умелой и дисциплинированной рабочей силой, вроде Дании. С другой стороны, в анонимных опросах международных бизнесменов о необходимости платить взятки в различных странах мира, Китай неизменно занимает одно из не самых почетных мест неподалеку от Зимбабве. Только при этом экономика Китая растет из года в год уже которое десятилетие, а в Зимбабве не менее неуклонно падает. В одном случае хищнические поборы разоряют капиталистов, чтобы хоть еще на какое-то время подкормить клику сторонников престарелого африканского деспота Роберта Мугабе. Китайские же чиновники поборами, соразмерными просьбам подносителей, компенсируют свои низкие официальные оклады, зато не обманывают инвесторов и продвигают их дела. Такие подношения с точки зрения инвесторов есть, по сути, неофициальная часть налогового бремени или the cost of doing business (деловые издержки). Судя по свидетельствам знающих наблюдателей, китайские чиновники, которых периодически арестовывают и даже расстреливают за коррупцию — это те, кто плохо справляются с привлечением деловых партнеров и тем самым подводят начальство своего региона и всей страны.

Теми же, у кого дела идут в гору, жертвовать не станут, конечно, если только не случится фракционная интрига в правящей компартии. С государственной точки зрения, главная проблема с коррупцией не столько в ее деморализующем воздействии на чиновничий аппарат и вероятном общественном недовольстве, сколько в слабой управляемости экономи ческого роста при «недобюрократии» столь простейшего рода, которая «кормится» сама по себе. В Пекине, судя по развернутой там кампании против коррупции, в последние годы это начали остро осознавать.

                                Дэн Сяопин, китайский Микоян

Со стороны Китай кажется чем-то древним, непостижимым и цивилизационно чуждым. На самом деле человеку с еще незабытым советским опытом все должно быть знакомо. Председатель Мао некогда вообразил себя Сталиным Востока, а затем и всей мировой революции. Отсюда его необдуманная ссора с Хрущевым, отказ от советской помощи и уже совершенно безумная попытка проявить себя в «Большом скачке» 1958–1960 гг., который должен был превзойти по бешеным срокам и размаху саму сталинскую индустриализацию. Погубив голодом десятки миллионов крестьян, выслав интеллигенцию из городов на «перевоспитание» в деревню и замордовав партийные кадры в Культурной революции, Мао Цзэдун так и не смог превратить Китай ни в индустриально развитую державу, ни в центр мировой революции и угрозу капитализму. Так что КНР было бы вернее рассматривать как ультрастали нистский режим, в целом провалившийся и оставивший страну недоразвитой. Китай удержала от полной катастрофы на манер полпотовской Кампучии многовековая традиция конфуцианского ответственного управления аграрно-крестьянской империей, чье территориальное единство после длившейся целое столетие смуты восстановили коммунисты в 1949 г. Силу этой традиции, неоднократно спасавшей Поднебесную от полного разброда, доказывают дальнейшие действия изгнанных на Тайвань националистов-гоминьдановцев.

Проницательный и ироничный Иммануил Валлерстайн не раз отмечал в своих комментариях, что нигде в мире русская инновация партии ленинского типа не встретила такого понимания и подражания, как в Китае. В начале ХХ в. на руинах древней империи там возникла не одна, а целых две партии революционно-патриотической модернизации — «ленинисты с марксизмом или без», т. е. коммунисты и гоминьдановцы53. Очутившимся в изгнании на острове Тайвань китайским «белогвардейцам»-националистам не оставалось другого способа преодолевать комплекс поражения, как сосредоточиться на экономических реформах — благо встроенность Тайваня в американскую геополитическую схему сдерживания коммунизма в Восточной Азии предоставляла доступ к экспортным рынкам и производственно-технологическим цепочкам Японии. Поколением позже тем же путем был вынужден пойти и антисистемный материковый Китай. Страх перед войной с СССР, которую Мао сам же едва не накликал, в 1972 г. вынудил Великого Кормчего пойти на сближение с самим капиталистическим дьяволом — с Америкой. Со своей стороны, Вашингтон (конкретно, президент Никсон и его советник Генри Киссинджер) стремился компенсировать поражение во Вьетнаме, перетянув на свою сторону маоистский Китай и создав новый стратегический фронт против СССР в Сибири и на Дальнем Востоке. Подкармливая и надеясь приручить «китайского дракона», Вашингтон также стремился вырастить альтернативу намечавшемуся сближению с Советским Союзом своих главных союзников: ФРГ, Франции и Японии. Европейцы и японцы, более чем восстановившиеся после войны, в 1970-е гг. технически во многом превзошли Америку, и «Тоёта» с «Фольксвагеном» вдруг стали серьезными конкурентами автопрома самого Детройта. Освоив собственные рынки Запада, германский и японский бизнес начал активно искать возможности для получения доступа к сырью, дешевой рабочей силе и многомиллионным массам потребителей советского блока. Экономическое сотрудничество континентальной Европы с Москвой, бурно развернувшееся

еще в начале 1970-х, во времена так называемой «разрядки напряженности», с наступлением горбачевской перестройки уже непосредственно ставило под вопрос продолжение американской гегемонии времен Холодной Войны. Без этих стратегических расчетов нельзя понять, почему Вашингтон так активно и безоглядно разворачивал рыночную глобализацию на упрямо авторитарный Китай, одновременно фактически играя на продолжение изоляции России несмотря на провозглашенную ею демократизацию. Впрочем, мы несколько забегаем вперед. Дождавшись, наконец, смерти Председателя Мао в 1976 г., китайские партийные кадры молчаливо сплотились вокруг престарелого и многохитрого Дэн Сяопина. Он был типичным членом политбюро тоталитарных времен, многими чертами характера и особенно удивительной способностью к политическому выживанию напоминавший своего советского предшественника Анастаса Микояна. Южанин Дэн Сяопин, кстати, также слыл среди своих товарищей щеголем в одежде и хлебосольным кулинаром. Первым делом он расправился с маоистскими ультра («Бандой четырех») и следом предоставил крестьянам пока малую версию советского НЭПа, заменив продразверстку продналогом. Китайская деревня отреагировала на послабления так же здорово, как некогда и советская деревня, пока в ней еще оставались живые силы54. Однако эти прагматически стабилизационные меры все еще не выходили за пределы того, на что пошла и советская номенклатура после смерти Сталина.

И вдруг в 1989 г., после десятилетия послаблений и во многом под впечатлением от советской перестройки, на главную пекинскую площадь Тяньаньмэнь вышли студенты с грандиозными и довольно расплывчатыми демократическими требованиями, по сути своей все еще левыми. В отличие от Горбачева, Дэн Сяопин и прочие ветераны китайского политбюро сформировались в долгой и жестокой партизанской войне. Они понимали буквально знаменитый маоистский афоризм «винтовка рождает власть». Безжалостно подавив студенческие волнения (что, заметим, Вашингтон очень скоро простил), китайское руководство столкнулось с типичной дилеммой правящих коммунистов — как быть с идеями, в лицемерном предательстве которых вас обвиняет собственная левая оппозиция? Экс-маоисты, натерпевшиеся в 1960-е гг. от собственного левачества, предпочли тихо низвести идеологию до официальных ритуалов, регулярно исполняемых по сей день. Можно сказать, что это было тоже вполне в духе конфуцианского ритуализма, хотя что еще оставалось делать? Как некогда в случае с дискредитированным гоминьдановским руководством Тайваня, которому после поражения в гражданской войне не оставалось никаких путей к восстановлению авторитета, кроме достижения экономического роста, теперь уже и их заклятые соотечественники китайские коммунисты предприняли успокоение Поднебесной посредством модернизации и роста благосостояния.

На сей раз НЭП в Китае развернули уже по полной, с привлечением иностранных концессий и допущением участия коммунистических парткадров в бизнесе. И тут, выражаясь грубо, попёрло. В отличие от ленинского НЭПа двадцатых годов, китайские коммунисты стали переодеваться в деловые костюмы и приоткрывать границы в тот самый исторический момент, когда США и в целом капиталистический Запад плюс Япония искали пути понизить производственные издержки в устаревающих индустриальных отраслях. Некогда, по итогам внутренних компромиссов между трудом и капиталом времен Великой Депрессии и мировых войн, именно в крупной индустрии западные профсоюзы завоевали наиболее прочные позиции. В послевоенные годы пролетариат Запада привык к комфорту, стабильной работе, высоким зарплатам и социальным благам. Во многом именно это неслыханное благосостояние рабочих при капитализме добило коммунистическую идеологию. В те послевоенные десятилетия по всему миру и традиционные консерваторы, и коммунисты стали потихоньку сдвигаться к реформистской социал-демократии. Ирония в том, что этот идеологический сдвиг, породивший в том числе горбачевскую перестройку, достиг своего пика в то самое время, когда сам капиталистический Запад стал тяготиться силой своих профсоюзов и издержками, которые были вынуждены платить корпорации. Притом с 1970-х гг. к индустриальным издержкам на Западе добавляется и давление невиданных ранее экологических движений.

Капитал развитых стран теперь требовал дерегуляции и глобализации, проще говоря, свободы вынести производство в периферийные страны с дешевой рабочей силой и политически более податливыми законами. Поиск способов бескомпромиссно понизить издержки капитала выразился в стремительном восхождении идеологии неолиберализма55. Поскольку сегодня это практически забыто, требуется раз за разом напоминать, что первоначально именно СССР и его восточноевропейский блок выглядел наиболее перспективным мировым регионом для перебазирования части западных производств. Фактически процесс в «порядке эксперимента» уже полным ходом шел в Венгрии, Чехословакии и некогда весьма привлекательной Югославии. С началом перестройки в него включается уже и сам Советский Союз, где начинают возникать «совместные предприятия». Громадный отложенный спрос советского населения, истосковавшегося по качественным потребительским товарам и вынужденного копить свои рубли в условиях хронического дефицита, сулил не менее громадный рыночный бум и прибыли европейским корпорациям. Эта перспектива тревожила Америку и близкие ей британские правящие круги. В случае объединения континентальной части Европы по политико-экономической оси Париж-Берлин-Москва, англо-американской гегемонии грозила дальнейшая утрата конкурентных преимуществ, рынков и контроля над своими крупнейшими союзниками послевоенного периода. Выбирая из двух зол, в Вашингтоне предпочли более отсталый Китай, рассчитывая дольше сохранять его на позиции ведомого. В 1991 г. внезапно для всех (подчеркнем, именно для всех, в том числе Вашингтона, Пекина, столиц Европы и самой Москвы) Советский Союз рухнул среди внутренних политических и организационных противоречий56.

Именно в этот момент начал широко открываться Китай. Кстати, во многом то же самое относится к Турции, тогда едва стабилизировавшейся после кровавого разгула левого и правого терроризма 1970-х гг. и последовавшего затем военного переворота 1980 г. На фоне неразберихи в бывших советских республиках и самоизоляции исламско- революционного Ирана, с начала 1990-х в Турцию преимущественно из Германии (по очевидным историческим и миграционным причинам) выносится немало сборочных и вредных химических производств, и уже оттуда пластмассовые изделия, современные стройматериалы и всевозможные «Боши» турецкой сборки распространяются по арабскому миру и бывшему СССР. Сыграло, конечно, свою роль и присутствие в Германии большой турецкой диаспоры, выступавшей проводником германского капитала у себя на родине. Турецкие провинциальные предприниматели-исламисты во главе с Реджепом Эрдоганом весьма напористо и ловко перехватили эффект экономического роста, оттеснив прежний столичный истеблишмент кемалистской высшей бюрократии и генералитета. Парадоксальным образом, именно при исламистах Турция некоторое время считалась наиболее динамичной, либеральной и проевропейской из стран мусульманского Востока. Не менее показательно, сколь стремительно теперь меняется репутация и поведение Эрдогана и его массовой базы с исчерпанием резервов экстенсивного роста Турции57. Итак, главный секрет Дэн Сяопина и его последователей в том, что никакого секрета не было. Конечно, конфуцианство есть особая традиция — как и все мировые религии. Но почему тогда китайской мудрости так долго недоставало ни китайским националистам, ни коммунистам? Почему они в обоих случаях проявили эту самую мудрость и предприняли активные рыночные реформы, лишь прежде загнав самих себя в угол?

Кстати, никто ведь не берется утверждать, что у Эрдогана была некая особая «османская» мудрость. В его сторону пошел экономический поток, чем оставалось суметь воспользоваться. Более того, и в турецком, и в китайском случае не особенно заметно даже понимание мировых реалий — волна глобализации в обоих случаях вознесла довольно дремучих провинциалов. Показательно, что в кругу Эрдогана никто не знал никаких иностранных языков (в отличие от рафинированной бывшей элиты кемалистов). Да и сам Дэн Сяопин, живя в начале 1920-х во Франции, не выучился французскому, а затем уже в Коммунистической академии в Москве оказался совершенно неспособен овладеть русским. Руководители Китая, долгие годы варившиеся в своем маоистском котле, крайне идеологично и ходульно представляли себе остальной мир58. Распад СССР застал их совершенно врасплох и поверг в ужас. Помимо выгодно совпавших американских стратегических интересов, преодолеть барьер 1989 г. Китаю помогла, как ни странно, именно относительная неразвитость страны и госаппарата. В КНР не было ни громадного военно- промышленного сектора, ни устаревших заводов-гигантов, ни самостоятельных национальных республик с мощной интеллигенцией, ни даже собственного эквивалента КГБ. Зато была, в снятой форме, та самая конфуцианская традиция, двадцать три века приучавшая многие миллионы китайцев сознавать себя частицами великой древней страны и самоподдерживать в ней «гармонию» между правителями и управляемыми.

Рулить Китаем было куда легче, чем великим и могучим Советским Союзом — инерционным и неподатливым, как супертанкер, и одновременно склонным трещать по швам пятнадцати союзных республик. На критическом рубеже 1989 г. китайские товарищи разыграли стандартную двухходовку коммунистических режимов, столкнувшихся с левым восстанием — первым ходом беспощадно применили силу, а на втором ходу предприняли рыночную либерализацию с целью успокоить население притоком продовольствия и товаров. То же самое впервые предприняли большевики в 1921 г., введя НЭП после серии громадных крестьянских восстаний. Аналогичные двухходовки происходили в Венгрии после 1956 г., Чехословакии после 1968 г. и намечалась в СССР после смерти Сталина. Однако в последнем случае, увы, консервативная масса советской номенклатуры, всерьез испуганная восстанием и расстрелом в Новочеркасске в 1962 г., предпочла остановить реформы и надолго фактически изолировать своих экономистов-реформаторов, чьи проекты сделались теперь политически неудобными. Валютную выручку от экспорта природных ресурсов пустили на сделавшийся с тех пор хроническим ввоз продовольствия из Америки и импорт ширпотреба59. Оглядываясь назад, СССР выглядит обреченным уже после 1962 г. Погубили его во многом именно природные богатства России, помогавшие поддерживать инерцию еще четверть века. Китай же, бедный всем, кроме старинной торгово-промысловой культуры и народонаселения, в удачный момент встроился в производственные цепочки глобального капитализма. По трезвому размышлению, громадный успех Китая до сих пор скорее количественный, чем качественный.

Тридцать пять лет после начала рыночных реформ, Китай продолжает заниматься в основном сборкой иностранных товаров. Китайские руководители предпочитают осторожно двигаться по течению, очевидно, опасаясь испортить удачную конъюнктуру каким-либо резким движением. Собственные новые технологии и инновационные фирмы едва ли появляются, зарплаты в целом все еще остаются низкими, и большая часть великой страны лишь опосредованно затронута бумом в прибрежных районах юга. Да, в густонаселенном районе Гуанчжоу и Шанхая выросло множество богачей (чего в Китае не множество?) как раз на выгоде от сборочно-экспортной специализации. Но в массе своей китайцы слишком бедны, чтобы потреблять то, что производит их промышленность. Возникает парадоксальная ситуация — более бедная страна вынужденно вкладывает громадную валютную выручку в доллары, тем самым суб сидируя потребление в Америке, фактически живущей в долг с начала 1980-х гг. Но если закрыть американцам их кредитные карточки, то кто сможет покупать гигантский китайский экспорт? Однако Япония и Южная Корея на аналогичных стадиях экономического развития некогда уже вовсю создавали собственные технологические компании и университеты мирового уровня, подымали зарплаты и наращивали внутреннее потребление. Секрет в том, что у японцев, корейцев и следом за ними у сингапурцев было не просто налаженное, а активное и целенаправленное государство в тесном союзе с национальным бизнесом, или developmental state60.

                                            Назад Вперед

52 Валлерстайн Иммануил. Структурный кризис, или Почему капиталисты могут посчитать капитализм невыгодным // Есть ли будущее у капитализма? М.: Издательство Ин-та Гайдара, 2015. URL: https://www.facebook.com/anashvili/posts/741795035906030

53 Например, см. Валлерстайн Иммануил. Социальная наука и коммунистическая интерлюдия, или к объяснению истории современности (URL: http://socioline.ru/book/vallerstajn-i-konets-znakomogo-mira-sotsiologiya-xxi-veka

54 Никулин Александр. Фабрики зерна и мяса / Lenta.Ru 19 марта 2016. URL: https://lenta.ru/articles/2016/03/19/collectivisation/

55 Однако были важные и аналитически интересные различия среди самих стран Запада. См. Prasad Monica. The Politics of Free Markets: The Rise of Neoliberal Economic Policies in Britain, France, Germany, and the United States. University of Chicago
Press, 2006. URL: http://www.press.uchicago.edu/ucp/books/book/chicago/P/bo3641497.html

56 Подробнее о причинах и динамике краха СССР: Дерлугьян Георгий. Чем коммунизм был // Есть ли будущее у капитализма? М.: Издательство Ин-та Гайдара, 2015. С. 156–215. URL: www.facebook.com/anashvili/posts/741795035906030

57 Tuğal Cihan. The Fall of the Turkish Model: How the Arab
Uprisings Brought Down Islamic Liberalism. London: Verso, 2016.
URL: https://www.versobooks.com/books/2081-the-fall-of-the-turkishmodel

58 Отрезвляющие оценки Китая в мировом контексте дает известный норвежский историк международных отношений Westad Odd Arne. Restless Empire: China and the World since 1750. New York: Basic Books, 2012. URL: https://www.youtube.com/
watch?v=KYdF449ZxB4

 

 

Բեռնեք Հայկական Լրատվական Ռադիոյի հավելվածները այստեղ՝




website by Sargssyan